Я все чаще ловлю себя на простой мысли, которую трудно принять, когда все идет гладко. Не пройдя опыт несчастья, человек почти не понимает цену счастья. Не потому что он плохой или неблагодарный, а потому что так устроено восприятие. Мы быстро привыкаем к норме и начинаем считать ее естественной частью мира, как будто она нам положена.

Здоровый человек редко думает о здоровье. Ему кажется, что так и должно быть. Он встает, идет, дышит, ест, смеется и не замечает, сколько тонких механизмов работает в нем каждую минуту. Пока однажды что-то не ломается. И тогда вдруг становится ясно, что здоровье не фон, а подарок, который легко потерять и невозможно купить назад в прежнем виде.

То же бывает с тем, что достается без усилия. Богатые наследники иногда не ценят того, что имеют, не потому что они обязательно испорчены, а потому что они не знают цены. Они не видели, как добывается этот хлеб, как строится дом, как держится на плечах семьи дело, как растут деньги, когда за ними стоит труд и риск. Когда у вещи нет истории усилия, она легко превращается в декорацию.

И отсюда вопрос, который у многих появляется в какой-то момент. Почему жизнь полна скорбей. Почему в ней столько несчастья, холода, злобы и острых углов. Почему так устроено, что нам постоянно приходится сталкиваться с тем, чего мы не заказывали и не хотели.

У меня нет простого ответа, который бы все объяснил и всем подошел. Но есть наблюдение, которое я не могу игнорировать. Несчастье оголяет ценность. Оно возвращает предметам и словам их вес. Оно делает мир резче, и в этом резком мире вдруг начинает ясно звучать то, что раньше тонуло в привычке. Мир становится драгоценным, когда ты видел войну. Тишина становится подарком, когда ты жил под сиренами. Хлеб становится святыней, когда ты пережил голод.

Я думаю о том, как ценили мир те, кто прошел войну. Слово мир для них было не лозунгом и не украшением речи. Это было имя реальности, которую хотелось беречь. Думаю о блокадном хлебе. О том, как люди, пережившие голод, относились к корке, к крошкам, к самому факту, что сегодня есть чем накормить детей. Это уважение к жизни не рождается из книжек. Оно рождается из опыта, который никому не пожелаешь.

И в этом месте появляется странная, почти жесткая честность. Скорби не делают человека автоматически лучше. Они могут ожесточить. Могут научить злости. Могут сломать. Но если человек проходит через них и не превращается в камень, если сохраняет способность любить и благодарить, то у него появляется то, чего иначе часто не возникает. У него появляется мера. Он перестает разбрасываться временем. Он начинает слышать близких. Он понимает, что счастье состоит не из фейерверков, а из того, что сегодня можно просто жить, дышать, быть вместе, не бояться.

Наверное, поэтому жизнь так часто имеет острые углы. Не потому что она специально нас мучает, а потому что мы иначе не просыпаемся. Мы слишком легко засыпаем в благополучии и начинаем считать его естественным. А потом однажды оно уходит, и мы, наконец, понимаем, что это было не само собой разумеющееся. Это было счастье.

И я все чаще стараюсь делать одну простую вещь. Учиться ценить мир, тишину и хлеб без войны и голода. Пока это еще возможно. Пока за это не пришлось платить слишком дорогой ценой.